Вкус ягоды ямальской

Мика

Сразу по весне, как только с открытых участков – бугров, яров сошёл ноздреватый, грязный снег, а наша река–кормилица Пякупур сбросила свои ледяные оковы и буйно, привольно разлилась большим паводком, затопив луговые поймы и верхние террасы, так сразу, не мешкая, засобирались мы на рыбалку в старую протоку, ту к которой и пройти можно было только по половодью, по большой воде. Там-то, по словам старожилов, в этой протоке рыбы водилось видимо-невидимо. Прихватили с собой навязанные за долгую зиму рыбацкие сети из капрона, сели в моторную лодку и понеслись, рассекая реку бурунами, вниз по течению. Кто не был в это время на северных реках, кто не ходил на лодках, тот не знает, какие глубокие волнения и переживания охватывают и бередят истосковавшуюся по раздолью душу, как отрадно и как прекрасно сие занятие в этот долгожданный час. Никаких тебе неудобств: ни настырного, злющего гнуса, лезущего в глаза, уши, под рубашку, в штаны, ни испепеляющего летнего солнца; за бортом и далеко вдаль до черного берегового леса прохладная, плещущая о борт, играющая солнечными бликами вода, и брызги от неё приятно, сладко бьющие в лицо, в глаза, губы; по берегам, по отмелям, островам – повсюду радующая глаз, только что проклюнувшаяся сочная зелень листвы, и нежная, мягкая, зелень хвои лиственниц.
Мотор ревел ровно, тянул славно, без надрыва, и мы, подгоняемые течением, довольно быстро дошли до так называемых «Трёх дыр». Это два старых рукава реки – старица и бойкая речушка – последовательно, друг за другом дырявили пологий берег, иными словами, впадали в Пякупур, втекали странно, почти под прямым углом, образуя небольшие, бывало, пересыхающие устья, схожие с дырами в рукаве одежды; зато весной, в пик половодья, они сливались в большое, просторное, стремительное русло и уходили, разливаясь, далеко по лесотундре. В это русло, в эти «Три дыры» мы и свернули, спугнув несметные стаи уток, пожалев, что не взяли ружьё, оно всегда так – по закону подлости – как не возьмёшь его, так дичь на голову садится, как возьмёшь – так за целый день – никого, как будто вымрет всё. Разогнали уток и ходом, ходом, понеслись, петляя, по разливам, уворачиваясь от низко согнутых деревьев и обходя мелководье. Шли долго, ходко. Забрались, преодолевая заторы, минуя топляки, в такие непроходимые камышово-осоковые урманы, в такие чащи затопленного, переплетённого кустарника, куда, наверняка, не ступала нога человека. Изрядно проплутав, промаявшись, насилу продрались мы через это хмарево и только лишь к вечеру вышли на чистую воду, которой и оказалась та искомая, знаменитая протока. Пристали к её левому высокому берегу – яру и устроили привал.
Перекусили и, даже не допив бутылку, мужики, поглядывая на заход солнца, засобирались, заторопились.
– Быстрей, быстрей, – торопил Мурлоса непоседа Шумило. – До темна успеть надо. Поехали!
– Не до темна нады, а до вечерней зорьки, хот умры, но пару штук забросит нады, – охотно поддержал кавказец Мурлос. – Тогда и ухой до сна набалуемся. Поехалы, – согласился он, а сам сидел, не двигался, а сам, хитрец, тянулся к бутылке, заманчиво поблескивающей боками под лучами заходящего солнца.
– Оставь, приедем с устатку примем. То-то хорошо пойдёт, после дела завершенного. Поднимайся, ну! – посуровел Шумило.
Они попрыгали в лодку и, взревев мотором, вскоре скрылись за излучиной. Я остался один и занялся топливом. Нарубил, натаскал впрок сухостоя, коряг, пеньков–выворотней, сложил их порядком и принялся за костер. Устроил коротенькие дровишки шалашиком, под них натолкал хворосту, бересты и запалил огонь. Сам блаженно растянулся рядом на фуфайке, глядя, не мигая на костёр, на ало-красные языки пламени, ненасытно вбирал в себя жар, стараясь понять, проникнуть в извечно-неразгаданные тайны огня, его древность, его сущность, изредка бросая взгляды на реку, на рядом стоящий и далеко просматривающийся сосновый лес.
Внезапно, вдалеке среди редких сосен промелькнуло что-то живое, крупное, промелькнуло, замерло и снова с остановками двинулось. Я протёр слезящиеся от дыма глаза, напряг зрение и убедился, что по лесу, от меня далеко не удаляясь, кто-то бродит. Заинтересовался и пошёл почему-то без опаски. Животное, заметив моё движение, на удивление, не убегало, не шарахалось, а наоборот, настороженно замерло. Я подошёл к нему метров на тридцать, разглядел лосёнка и, удивлённый, остановился, внимательно разглядывая чудо природы. Это был красавец малыш-лосёнок, сеголеток, на длинных, стройных, почти под два метра, ногах, с крупным, поджарым телом, с прядающими длинными ушами и большими навыкате глазами. Рассматривая его, я старался понять, почему супротив всех понятий это лесное дикое чудо не убегает от меня, почему с любопытством без страха разглядывает? Может, мать близко, на неё надеется, придёт и, если потребуется, кого хошь, в землю втопчет. Не похоже что-то, была б поблизости, давно б проявила себя. Нет, наперекор природе это. Всё живое боится человека, окромя медведя, конечно, да волков в стае, смертельно боится, убегает, прячется. Стремится в руки не даться, а уж если оплошал, попался на глаза, норовит отбежать как можно дальше, скрыться. Так ничего и не поняв и не уяснив для себя, решил я хотя бы поближе подойти к нему. Сделал пробный шаг – и лосёнок сделал, только, к сожалению, не в мою сторону, а в противоположную. Тогда я руку протянул и позвал его первым именем, которое пришло в голову:
– Мика, Мика, – звал ласково, нежно, призывно я, а сам незаметно, маленькими шажками двигался к нему. Не тут-то было, лосёнок, хитрец, ухо востро держал, определил для себя безопасное расстояние и ближе не подпускал. Я на поверку сделал резкое движение к нему и лосёнок отпрыгнул, отбежал, но, однако не скрылся. Вероятно, любопытство, а может, нежелание оставаться одному, пересилили, и он остановился. Опять повернул голову, уставившись на меня, пристально разглядывая. Видимо, в первый раз встретил такое чудо двуногое, говорящее. Тогда я по-охотничьи сторожко, мягко ступая, стараясь не трещать сучьями, резко не раскачиваться, снова приблизился к нему и, имитируя в руке лакомство, опять зазывно поманил его:
– Мика, Микушка. Дорогой, славненький, красавчик ты наш, иди ко мне. Ну же, ну!
Представьте, поверил. Нутром, видать, почувствовал, что я не враг, не принесу ему вреда, и пошёл ко мне, но, подойдя метров на десять, вновь остановился, поостерёгся, видать. Я загорелся, задался целью вплотную с ним сблизиться – приручить. Для чего попробовал сымитировать уход, другими словами, сделал вид, что бросаю его. Сам же крепко надеялся, что он увлечённый, заинтересованный, не отстанет, пойдёт за мной. Так и вышло: я от него неспешно, собранно – он за мной чутко, осторожненько, я остановлюсь, замру, и он остановится, воздух ноздрями втягивает, я снова тронусь, и он следом. Так не торопясь, без суеты, с подзывами: “Мика, Микушка, сынок, лосенька», – и пришли мы с ним к костру. Он и огня не испугался, подошёл близко к костру и остановился в ожидании.
Я быстренько в рюкзак слазил, достал горбушку хлеба и с опаской (вдруг копытцем «приголубит») протянул его на ладони, опять же ласково уговаривая, поскольку успел заметить, что слова мои благоприятно на него действуют. И он взял хлеб толстыми, шершавыми и в то же время по-детски мягкими, тёплыми, как будто парными губами. Не отбежал, не отказался дикий зверь, а взял, чем совершенно потряс меня. И я, вероятно, сопоставив поведение лосёнка с человечьим, сразу вспомнил своего внука Кирюфанюшку. Когда его из ванны вымытого, как ангелочек, розовенького, пар источающего, принесешь в кровать, начнёшь растирать махровым полотенцем, а он прижмётся к тебе тёпленьким телом по-детски доверчиво, отдавая всего себя во власть взрослого, а ты обнимешь его нежно, ласково поцелуешь, крепко прижмёшь к себе, и захолонет сердечко, застучит радостно, звонко, и покатится слеза безграничной любви к крошечке. От умиления покатится, от переизбытка чувств к родному, желанному, беззащитному.
Так и тут дитя, дитя природы, только дитя дикое, но тоже доверилось, пришло к костру, взяло из рук корочку, как тут не воспылать гордостью, как не порадоваться, не растрогаться.
Лосёнок меж тем съел хлеб, постоял, постоял, видит ничего более не предлагают и не спеша, раздвигая ветки крупным телом, в лес удалился, в ту сторону, откуда пришёл. Может, запоздало сработал извечный звериный инстинкт боязни огня, а может, наперёд меня услышал приближающийся рёв лодочного мотора. Вскоре и я различил надсадный, запредельный шум его, и немного погодя, разглядел несущуюся с хлопанием по волнам лодку и в ней до предела собранных, чем-то растревоженных мужиков. Они, не сбавляя хода, вырубили газ у самого берега, врезались в него, выскочили–вылетели из лодки с выпученными от страха глазами и давай орать:
– Матвеич! Туши костёр! Уходим, сматываемся!
– В чём дело? – спросил я и, ожидая разъяснения, стоял бездеятельно, раскрыв рот.
Они не стали ничего объяснять, на бегу плеснули в костёр ведро воды, похватали рюкзаки, затолкали меня в лодку, и мы на полном газу сорвались в обратную сторону – туда, откуда пришли.
Опять через камыши, чащи, густой тальник, вырвались на чистую гладь старицы, и только тогда я осмелился спросить:
– Что случилось-то, мужики, всё-таки? Чё убегаем?
Мужики сбавили скорость, мало-помалу оправились и наперебой, то и дело с тревогой поглядывая по сторонам, принялись рассказывать о случившемся. И поведали такую невероятную историю, что я, знающий их много лет, с трудом поверил. Из путаной, торопливой, перебивающейся речи трудно было что-нибудь понять.
Они, как только отъехали от меня за излучину, заглушили мотор, и, посовещавшись, куда бросать, подошли вплотную к противоположному берегу и сели на вёсла, принялись ставить сети. Первую забросили, за вторую только взялись, глядь, а первая-то забита, рыбы столько набралось, что и поплавков не видать – утонули под тяжестью. Три сети ряженки, ячея здоровенная на 60 (крупнее не бывает), поставили одна за другой, все вдоль и около этого берега, и все утонули, рыбой заполненные.
– Вот эты да! – изумился Мурлос. – Сколька, генацвали, жыву, столька рыбачу, а такой ловлы ни разу не выдал. Что-то запрыдельное. Их-а-а.
– Да-а-а! – растянул от удивления слог Шумило, соглашаясь с ним. – Я тоже не видел.
Когда третью сеть ставили, концевые верёвки к тальнику привязывали, тогда с противоположного берега, с того, где я остался, треск послышался. Мужики из-за кустов, в начинающих спускаться сумерках присмотрелись и увидели лосиху, которая, прихрамывая, вышла из берегового леса, повертела головой и, не заметив ничего подозрительного, спустилась, сползая на передних копытах, подволакивая заднюю ногу, в воду, и поплыла к противоположному берегу.
– Куда? – прохрипел дальнозоркий Шумило. – Там же сеть, порвёт, себя запутает. Что делать? Что делать? – метался он по лодке.
– Заводы мотор. Погналы наперерез. Можыт, успеем, – нашёлся Мурлос.
Мотор клацал, чавкал, но, как назло, несмотря на все старания, не проявлял признаков жизни. И только с десятой или, Бог знает какой, попытки маховик, из последних сил раскрученный обвязанным вокруг себя шнуром, разбежался, а двигатель «прославленного» отечественного мотора «Вихрь» затарахтел, и мужики, белые от злости, помчались наперерез лосихе, но поздно – как ни выжимали из мотора мощи, не успели. Лосиха, собрав на себя сети, вышла из воды вся в капроновых, крепких силках, в скользкой рыбе, недовольно фыркая, сердито мотая головой и отмахиваясь ногами. Она суетливо, бестолково, упорно старалась сбросить сети, порвать их, крутилась, брыкалась, но только больше запутывалась и слабела. Больная, простреленная нога мешала ей, и она, совсем обессилев и убедившись в бесплодности своих попыток, встала, отрешённо повесив голову.
Тут-то, на беду, откуда ни возьмись, и вылетел громила-медведь. Как он здесь оказался, то ли в засаде поджидал бедную, толи случайно шастал в здешних местах? Вылетел, рявкнул утробно, свирепо и без подготовки прыгнул ей на спину, переломил хребет, сбил с ног, вцепился в горло и в мгновение ока перегрыз его. Напился кровушки вражина и только тогда горящими желтизной и злобой глазами оглядел округу, увидел наших мужиков, оцепенело сидящих в лодке, и оскалился. Ребята заворожено и со страхом взирали на столь скорую и дикую расправу матёрого хищника над лосихой и были ни живы, ни мертвы. Зверина разглядел непрошеных гостей, разгневался – дальше некуда, заревел громче прежнего, пугающе, грозно и сноровисто пошёл на них, бухая что есть мочи по воде лапами. Мужики, хорошо, мотор не заглушили и вовремя пришли в себя. Кое-как трясущимися руками нашли скорость, врубили, и дай Бог мочи, только их и видели.
– Он теперь, свою добычу оберегая, не успокоится, пока не убедится, что прогнал нас. Чует гад, что без ружья мы, поэтому и смелый такой, – подытожил Шумило.
– А сети как же? – спросил я, кое-как переварив сказанное.
– Хрэн с ными, с сетямы, – ответил Мурлос. – Лосиха всё равно перервала их. Самы живы, и на том спасибо.
Так вот оно в чём дело, уяснил я. Теперь понятно, почему Мика так себя вёл: один остался. Видать, впервой ему это, не натерпелся малыш ещё ни от человека, ни от какого другого существа, не успел, знать, по молодости, потому и доверчивый такой оказался, ласковый. Жаль мать-лосиху его, не успела она сынка выучить жизненным премудростям, не научила опасаться неведомого, погибла раньше положенного. Зверь косолапый задрал её, оставил малыша одного-одинёшенького, без защиты, без опоры, на произвол судьбы кинул. Вот всегда так: добро и зло рядом живут. С одной стороны, мягкость, доверчивость, с другой – жестокость, злоба. Обидно только, что зло в природе побеждает завсегда почти, и остаются беззащитными неопытные, маленькие существа, навроде Мики, которым, чтоб выжить, менее всего эти доверчивость и любопытство требуются, а надобны изворотливость, жёсткость и обязательно – везение, уйма везения. С ними-то выжить можно и нужно, для нас нужно. Так дай же, Господи, их ему – Микушке. Помоги доверчивому. Прошу, молю: «Помоги!».