Вкус ягоды ямальской

Не сотвори зла

Дело в советское время было, середина восьмидесятых топала. Шло, бурлило глумливое, унизительно-оскорбительное профсоюзное собрание – делили квартиру. Квартиру, выделенную Мерзлотной станции, в рядом строящем молодом городе нефтяников. Квартира эта дорогого и дорого стоила, во всех отношениях дорого. Первый на очереди стоял Владимир Чубаров, инженер станции. Ему квартира предназначалась по праву: парень много сделавший для Мерзлотной станции; собственно и саму станцию он, считай, один выстроил. Но! Квартира вещь драгоценная, она, как дар Божий, и нашлась целая группа сотрудников-неприятелей, людей безнравственных, подленьких, считающих себя несправедливо обиженными Владимиром, не чаявших за это побольнее ударить, напакостить. Эта свора, иначе Чубаров и не называл их, накатала заявления, в котором, ссылаясь на собранный «компромат», требовала отнять квартиру у Чубарова. В «компромате» том все мелкие, застарелые грехи Чубарова были перечислены, задолго ими трепетно учтённые, но были и наветы серьёзные, страшные – обвиняли Чубарова в присвоении государственных средств, в содержании «мёртвых душ». Заявления эти голословные, ничем и никем не подтверждённые, без свидетелей, без очевидцев, вещественных доказательств, однако подписанные не одним, а рядом лиц, вкупе с начальником, давали возможность «доброжелателям» ставить вопрос о снятии Чубарова с очереди на жильё.
В прокуренном небольшом зале было жарко, пахло потом, табаком и устойчиво, неотразимо – неприязнью и враждой.
– Кто за то, чтобы Чубарова убрать из очереди на квартиру? – спросил, отвратно шмыгающий носом председательствующий, он же начальник станции. – Чубарова, чтоб на голосовавших давления не оказывал, прошу удалиться, – добавил он безапелляционно, высокомерно задрав вверх нижнюю губу, зыркнул по залу нечистоплотным, лицемерным взглядом.
Голоса разделились поровну. Один Вася Оборотнев не сказал ни да, ни нет. Сидел, глаза опустив, наморщив лоб, и мучительно соображал, куда качнуться, чью сторону принять? Вася был другом Чубарова, до сих пор – другом надёжным, верным. Дружба их была годами проверенная, они друг друга ещё с «земли» знали. Не раз и не два попадали друзья в такие передряги, что будь на их месте другие, вряд ли бы с честью выбрались. Раз на охоте Чубаров ногу сломал, так Вася через буреломы, валежники холодной слякотной осенью, сам едва живой, без еды, без обогрева (спички кончились) его несколько дней на себе из тайги выволакивал.
Другой раз наоборот Вася пропал, так Чубаров, не смотря на то, что у других терпение и надежда лопнули, ещё два дня искал его и нашёл в тундре в спячке замерзающего. Откопал, зубы разжав, спирта влил, растёр лицо меховой варежкой, помял, побил вполсилы, приводя в чувство, и погнал домой, где матерками, где тычками, чтоб злился, не засыпал. Злых-то, – не только идти, злых и воду возить заставить можно.
Друг-то друг, но в очереди на квартиру Вася Оборотнев вторым стоял, вот и сидел, раскладывал, кумекал, как быть, чью сторону принять? Если поднять руку, то квартира ему достанется. Как просто, аж дух захватывало! Квартира – это ж какое счастье, полжизни отдать можно. Однако голосовать против совесть мешала, не позволяла торговать дружбой, опять же душа Васина – неиспорченная щемила, тревожно звякала. С другой стороны, если слюни отбросить, прагматично подойти, были грешки у Володьки, не такие уж и страшные, но были. Теперь пускай несёт ответственность, квартиры же раз в пять лет дают, загнёшься, дожидаясь, в этом вагончике – металлическом ящике, в котором зимой волосы к стене примерзают, а летом жара удушающая – глоток чистого, прохладного воздуха в ночных кошмарах снится. В то же время было бы за что лишать Чубарова квартиры, за серьёзное что-то, тогда легче, проще, спокойнее, но ведь не за что, «компромат»-то липовый. Вася знал об этом, искал, но не находил опоры, оправдывающей выступление против друга. Тут на помощь ему, дети его, как укор, как крик о помощи, перед глазами встали, двое детишек, оба маленькие детсадовские. Им-то каково, если взрослый в этих крайних условиях не выдерживает, им то совсем невмоготу: то и дело болеют, на глазах чахнут.
– Ну, ты что, Василий, резину тянешь, давай решайся. Время позднее по домам пора, – подтолкнул его начальник, хотя сам от голосования воздержался, не желая нести ответственности. – Не боись. Чубаров мужик ушлый, себе ещё выбьет. Давай, не задерживай.
У Васи, наперекор кричащей совести, рука сама потянулась вверх.
Дело поганое сделал и, как побитая собака, заковылял после зачтения решения, подальше от собравшихся, ни на кого не глядя, не желая ни с кем разговаривать.
На следующий день Чубаров остановил друга, заглянул в опущенные глаза и, не веря в предательство, спросил:
– Как ты смог, Василий?! Двадцать лет дружбы на заклание!?. –убедился, что так всё и есть, взорвался. – Эх ты, шкура! Подонком заделался!
– Ты извини, Матвеич, – с трудом, краснея и мямля, ответил Василий, -дружба дружбой, но обстоятельства иногда выше нас. У меня дети болеют. Куда деваться, и не я один против был.
– Со сворой себя уравнял, эх ты! – передёрнуло Матвеича, он сжал кулаки, заскрипел зубами, плюнул Василию под ноги, повернулся и прохрипел. – Дети. У меня что, не дети? Неслыханно! Друг – предатель. Святое растоптал, под дых кол вбил, – и, пошатываясь, слепо пошёл прочь.
Матвеич в жизни больше всего дружбу ценил, порочней, гаже поступка, не знал, представить не мог. Поэтому и воспринял предательство друга, как катастрофу. Он не столько квартиру жалел, сколько потерю друга переживал: маялся, с лица сошёл, почернел, ни с кем не разговаривал. Перестал есть, пить, заболел, с постели дней несколько не вставал. Слава Богу, нашёл в себе силы, поднялся и, затаив смертельную обиду на бывшего дружка своего, принялся под сердцем вынашивать мысль об отмщении. Мести хотел жуткой, страшной, чтоб не повадно было, чтоб на всю жизнь запомнилось, как на святое плевать, растаптывать. Вскоре и случай представился.
Дня через два, их беспардонный начальничек – человек, не помнящий зла, которое сотворил накануне, разобщив друзей, превратив их в недругов, призывает спокойненько обоих к себе и посылает вдвоём на дальний, глухой мерзлотный пост климатические параметры снимать. В то время как раз весна по земле буйно, вприпрыжку, вышагивала, а может и лето в свои права вступало. На Севере не поймёшь, – время то растянуто, то скоротечно вёсны частенько затяжные бывают, другой же раз, зима сразу в лето впрыгнет: снег враз сойдёт, южный жаркий ветер подует, белые ночи придут, объявятся, мерзкий гнус вылезет, заедать всё живое начнёт, берёзки, ивы, вербочки в один день распустятся, наденут сарафаны ярко-зелённые. Лиственница, та единственная из хвойных одежду сбрасывает, непросто красавице прорастить её вновь, она подольше гладкоствольных свою зеленую поросль – иголочки бархатные выкидывает. Зато, какую поросль, глаз от нежной, юной зелени не оторвать. Гуси, утки, прочие водоплавающие стаями, косяками напористо, низко, плотно, пойдут, полетят так что неба иной раз не видать, попрут споро с криком, кряканьем, с гаганьем-гомоном.
Матвеич страстный охотник. Для него это пора благодатная, лучше и надо бы, да не выдумаешь, ехать на пост сам Бог велел, там места для охоты великолепное и время для этого останется, но с Василием зарёкся, никаких дел с ним себе приказал. Пошёл отказываться, а ему приказ в нос, под роспись. Начальнику только того и надо, чтоб он приказ не выполнил. Видать, не терпелось выжить мужика своенравного. Конечно, кому понравится, если в лицо бросают: «Бездельник, лицемер, ботало». Чубаров мужик прямой, он после позорного судилища так и не иначе разговаривал с начальником, иногда и покруче, если один на один, с перцем, хлёстко, забористо.
Робота Чубарову нравилась, вложил он в станцию достаточно, даже больше чем достаточно, и не только труда, но и души кусок порядочный, считал её своей, так что уходить не собирался, и, переломив себя, сжав до хруста челюсти, он на задание выехал.
Сели они с Оборотневым в лодку моторную и пошли раздольно по разливу, разбрызгивая веером мутно-жутковатую на глубине, быструю воду, покатили вниз по разодетому молодой разнотонной зеленью Пякупуру. Обдавало свежестью, прохладной, чуть уловимыми запахами зарождающейся зелени и рыбы. Шли долго, ходко, но пришли к охотничьей сторожке, что около поста стояла, только к вечеру. Солнце уже натрудилось, наплавилось, собралось за окоём прятаться, отдохнуть, знать, решило, с часок поспать, понежиться. Чубаров выпрыгнул на берег первым, взял ружьё, махнул им для Василия в сторону старицы и молча пошёл туда, надеясь к ужину на шулюм дичи раздобыть. Вышел на старицу вовремя, солнце наполовину село, зорька вечерняя заиграла, зарумянилась, утки на крыло встали, перелёт начался. То-то дело, душе радость, на сердце веселье. Глядь в небо, две утки – большие серые неспешно, весомо над головой, как баржи нагруженные, разрезая пространство, идут, плывут. Эх, высоко! Не достать! Слева, неожиданно, упруго вспарывая воздух, стая шилохвостов налетела. Ружьё к плечу. Прицел на три корпуса вперёд. Жаль, далековато! Тут же, откуда ни возьмись пёстро – разнаряженные молодцы – турухтаны гурьбой на берег высыпали. Петушки грудь о грудь сошлись, турнир брачный устроили, загривки «воротниками» белыми взъерошив, «уши» из длинных перьев навострив, мох из-под себя выдирая, вдаль раскидывая, удаль молодецкую демонстрируя. По ним и шмалять зазорно – все как один длинноногие, черно-бурые с рыже-серым налётом на груди красавцы и уж больно маленькие вояки, мяса с детский кулачёк всего. Чирки – свистунки, сизокрылые, как свихнувшиеся истребители, промчались рядом, на расстоянии полу выстрела и заметались, закружились поблизости. Их то, мало в удачу веря, и решил взять Матвеич. У чирков скорость бешенная и лёт ускоренный, рывковый, причём рывки то в одну то в другую сторону, поди, угадай в какую. Но сегодня был день Матвеича, везло ему. Навскидку одного за другим подстрелил трёх серых селезней с охристыми зобами и чёрно-зелёными «зеркальцами» на боках, подбил и довольный охотничьей удачей двинулся, разглядев огонёк в редколесье, к костру, который в ожидании Чубарова развёл «Оборотень». Так и не иначе он теперь называл бывшего дружка своего.
К костру вышел когда стемнело, и сразу, неожиданно после тёплого, солнечного дня зябко стало, прохладненько, Матвеич присел поближе к костру, с устатку вздохнул протяжно, натружено, протянул жилистые, мускулистые руки к огню, который желтовато-кровавым пламенем играл в сумраке озорно, весело, и умиротворённо закрыл глаза. Любил он походную жизнь, а в ней, собственно, костры в ночи, дорожил ими, временем этим, тосковал без него.
– Пей чай, – проговорил Василий. – Я пока утками займусь.
Матвеич, молча и, не глядя на Василия, будто того вовсе не было, налил в кружку густо заваренного, как он любил, чая, обхватил её обеими руками и сладко присосался к горячему напитку, с удовольствием причмокивая и жадно наслаждаясь, про себя едко, злопамятно усмехаясь: «Подлизываешься «Оборотень», вину замаливаешь. Хрен тебе! всё равно кончу не здесь, так в другом месте».
Шулюм быстро сварился, они расположились за большим пеньком, срезанным под широкий стол пилой «дружбой». Василий выложил закуску, достал бутылку, разлил водку по стаканам, подвинул его к Матвеичу, сказал:
– Давай, за мир махнём. Сколько можно друг на друга,.. а Матвеич?
– С предателями не пью, – отставил стакан в сторону Матвеич.
– Зря ты, Матвеич, – не подал вида, что обиделся, «Оборотень», и продолжал заглаживать вину. – Не хошь за мир, давай за удачу. За твою удачу. Не будешь, Ну как хошь, тебе видней, а я выпью, – он опрокинул стакан и принялся за закуску.
Они молча, оба с наслаждением причмокивая, навалились затем на утиное варево, на природе, как нигде, вкусное – превкусное, съели по две порции, не хватило, разлили остатки на добавки, и их, с сожалением поглядывая на опорожненный котелок, быстро срубали, поднялись, сытно отрыгивая, и так же молча, не разговаривая, пошли ночевать в сторожку.
Под утро, уже чуток забрезжило, Матвеича разбудили непонятные шарканья по полу и тупые удары в стены избы. Он проснулся, продрал глаза и к своему удивлению увидел, стоящего на полусогнутых, Василия, с потухшим, незрячим взглядом, цепко держащимся за нары. Василий пытался двигаться к выходу, с усилием делал шаг вперёд, терял равновесие, и его бросало к стене, он слепо хватался за неё, повисая на не ошкуренных брёвнах, упорно делал следующий шаг, и его обратно бросало к нарам. Матвеич спросонья не понял в чём дело и сначала про себя посмеялся притворным выходкам Василия, затем, присмотревшись, удивился, и насторожился. Забыв о своём намерении не иметь дела с «Оборотнем», спросил с тревогой:
– Василий, ты что вставал ночью, добавил? Как свинья нажрался, что ли? Или чё?
– Матвеич, ты здесь? Ты здесь, Матвеич? – вопрошал Василий хрипло, с усилием. – Ничего не вижу. Ослеп. Силы кончаются. Матвеич, слышь, выручи. Клещ, наверное. К-клещ у-укусил. Или водка отравленная. Умираю. П-прости, Матвеич, виноват я, спа-си по-мо… – заикаясь, прошептал он последние слова и завалился на пол как-то неуклюже, боком, и пена пошла изо рта.
– Вот так номер, – обмер Чубаров. Он знал, что клещ энцифалитный насмерть жалит, но и знал, что на Севере нет его. – Значит водка отравленная, ядовитая, – понял он. – От неё тоже запросто загнуться можно если, конечно, вовремя не оказать помощи. – пронеслось в его голове, и он растерялся, не зная, что делать, что предпринять. Тут незаживающая, постоянно кровоточащая обида и злость поднялись со дна, всколыхнулись, обожгли душу и заговорили яро, бешено. – Так и надо скотине, так и надо! Без меня шарахнуло, что и требовалось, чему и суждено было быть. Быстро отсюда, на замеры, на пост, а к вечеру, без посторонней помощи сам представится. Доторговал совестью, допрыгался!
Он выскочил из сторожки и зашагал упруго к мерзлотному посту, но на полдороги замер, как будто удила ему вздёрнули. «Что я делаю, что делаю, я ж не сволочь последняя, чтоб бросать. Пускай он враг мой, предатель, но я-то человек, не должен я, я не сволочь. Поборол себя, и, опасаясь возврата к мыслям о мести, больше не рассуждал, а твёрдо повернул назад.
Решительно зашёл в избу, с большим усилием водрузил Василия на плечо (тяжёлым в беспамятье бывший друг оказался), донёс до лодки, взвыл мотором и понёсся, не останавливаясь, на полном газу домой. Там, не мешкая, вызвали вертолёт и переправили Оборотнева в город.
Десять дней за жизнь Василия боролись лучшие врачи города, десять дней пролежал он в коме, не приходя в сознание, на одиннадцатый очнулся, ожил, обошёл «старую с косой» у порога уже его поджидавшую. Плохо, рука правая ведущая не работала, отнялась, и дар речи потерял, но это мелочи, главное, жив остался, с того свету выбрался.
Чубаров, сам не зная зачем, почему, почти через день навещал его, справлялся о здоровье, а когда узнал, что выжил, перекрестился и облегчённо прошептал: «Слава Богу жив, на мне греха нет, – постоял, почесал голову загадочно усмехнулся и подытожил! – Оказывается не только чужая, но и своя душа потёмки. Думал, хотел смерти ему, а сам спас от неё, – Чубарову и невдомёк было, что при всём желании, при большом, нестерпимом даже, не смог бы он сотворить зло, не из того теста был вылеплен, не так устроен, его нутро, сущность его не могли с ним дружить, они на доброе с детства были заряжены. – Слава богу, кто-то уберег! – в сердцах воскликнул он. – Не уж Он? – догадался, задрал голову к небу и долго, пристально смотрел в синь его, смотрел до тех пор, пока не покатилась слеза по щеке, пока не прошелестело в ушах. – Не твори зла, воздержись, не подличай – воздастся!».