Вкус ягоды ямальской

Рыбак-чудак

Утром Буряк встал рано, часа в четыре где-то. Тихо оделся, закинул за плечи большой рюкзак, под завязку тайком от жены набитый рыболовецкими снастями, едой, походным инструментом. Только вытащил из шкафа охотничьи лыжи и поспешно шагнул к двери, как раздалось:
— Куда? — загремело так, что плечи у Буряка поникли.
Розовощекая, здоровенная, как гора, жена Нюрка стояла у порога и закрывала собой весь проем.
— Ходишь, ходишь на рыбалку, а рыбы шиш! Один убыток от тебя, все деньги на свои рыбацкие причиндалы тратишь. Не пущу!
— Нюр, не дури, пусти, — по привычке начал уговаривать ее Буряк. — Последний раз пусти. Сегодня принесу. Вот увидишь, принесу.
Знал Буряк, чем можно Нюрку уломать, материалисткой она до корней волос была. Она поэтики, отдохновения в рыбалке, как и во многом другом, не видела и не признавала. Ей подавай материал, вещь давай, и точка! Есть рыба, а еще лучше много рыбы, которую и продать, и обменять можно, тогда еще согласится на что-то, нет ее — тогда и не рыпайся.
— Принесу, Нюр. И много, очень много. Слово даю. Я место надыбал, мне тут по пьяни Заядлый проболтался.
— А не врешь? — начала уступать Нюра, шелохнула чуть телесами, сразу освободив полпроема. Заядлого она знала, по слухам, добрый рыбак был.
— Клянусь, принесу. Пирог на праздник сделаем. Продашь, если захочешь. Чулки себе капроновые с ромбиками купишь. Рыбка в цене теперь.
— Ладно, топай, черт с тобой! Смотри, без обману чтоб! Домой ведь не пущу, — уступила Нюра, подалась неохотно в сторону, освободив проем, и бросила вслед: — Смотри, я серьезно.
Буряк, не мешкая, просочился в коридор, перекрестился. «Ну, пронесло», — облегченно выдохнул и, потирая руки, заспешил на «вахтовку», которая с самого ранья собирала вот таких же бедолаг на рыбалку.
— Ну ты чего, тетеря, — зашумели на него мужики. — Ждем-ждем, чуть не уехали.
— Да баба прицепилась, — отговаривался Буряк, на ходу придумывая увесистое оправдание. — Не пущу — и точка! Пришлось по лбу дать, чтоб под кровать залетела. А то дверь заслонила, и не пройдешь, не проедешь. Вы же мою знаете.
Мужики дружно посмотрели на маленького, щуплого Буряка, представили его здоровенную бабу-«колоду» и с усмешками запереглядывались.
— Ну что, мужики, куда сегодня двинем? — начал попутный разговор сосед Василий.
— Как куда, туда же, где вчера были, — на Чебачку, рыбная река. Там вчера как клевало! — первым высказался уважаемый даже битыми мужиками завзятый рыбак по прозвищу Крюк. — Мы с Пешней килограмм двадцать надергали, еле унесли.
— Точно, — подтвердил Пешня и, не моргнув глазом, добавил: — Это только мелочи килограмм по двадцать-то. Еле унесли, слушай, тяжелая. А в самом конце-то, ты забыл, я вот такую щуку!.. — он раскинул руки, но заваленный ящиками кузов машины не дал их распрямить. Пешня быстро сориентировался, сжал ладони и показал двойной кулак, — вот с таким глазом, верите, нет, поймал. Крюк видел, он не даст соврать. Так, Крюк?
Крюк отвернулся к окну, чтоб улыбку не заметили, и промолчал.
— Ну что, значит, все на Чебачку? Решено? Решено! Так и договорились, — подытожил Василий.
До места еще часа два рулили по буграм, по распадкам, по лесу, заваленному пушистым снегом. Наконец машина остановилась, шофер просунул голову в кузов.
— Мужики, дальше пехом — на лыжах, дорогу перемело, ближе не подъедешь. В семь вечера обратно, и не опаздывать. Ждать не буду, мне на работу завтра. Все уяснили? — заострил он объявление, поскольку по опыту знал, что до иных оно не сразу доходит. Потом получай неприятности. — Повторяю. В семь обратно, и не опаздывать, ждать не буду.
Мужики гурьбой вывалились из машины на обочину в снег, надели лыжи, закинули рюкзаки и потопали вереницей к Чебачке.
Буряк, согнутый чуть не до земли увесистым рюкзаком, шел сзади всех, нещадно потел, но крепился, не отставал. На подступах к реке остановились передохнуть, перекурить, тут-то Буряк и свернул в сторону.
— Куда это ты? — поинтересовался Крюк.
— Да я здесь, рядом, — зарделся Буряк: не хотел он, чтоб его уход заметили, боялся прилепятся. — На Айваседу слетаю. Посмотрю, как, что?
— На Айваседу? — удивился Крюк. — Что там ловить, там сейчас ничего не найдешь, не осень.
— Да я посмотрю только, если не клюет, сразу обратно. Туда-сюда.
— «Туда-сюда», это пять-то километров по целику — «туда-сюда». Ты что, опупел? Чудак-человек, авторитетно тебе заявляю, нечего там ловить. Скажите, мужики,  — обратился он к рыбакам. Те согласно заподдакивали, но Буряка-чудака уже след простыл. Мужики укоризненно закачали вслед головами. «Ну и ну!» — у многих с осуждением вырвалось, некоторые даже покрутили пальцем у виска, что, мол, возьмешь с такого чудика.
Буряк тем временем тропил свежую лыжню, проваливаясь глубоко в снег, потел, пыхтел, упирался рогом, но от задуманного не отказывался, настырно шел к намеченной цели.
— Ничего-ничего, — бубнил он. — Посмотрим — увидим, кто больше напластает. Заядлый врать не будет — первый рыбак все-таки. Только б место найти, точно бы выйти.
Наломав ноги, спину, заодно и голову от хлопотливых поисков заливчика, выполз, вывалился на заветное место — на берег Айваседы. Пока лазил, путался, рассвело совсем почти.
— Ага, вот он, заливчик-то, вот! Конечно он, — уговаривал себя Буряк, хотя явных признаков, о которых говорил Заядлый, не находил. Да и следов прошлых рыбалок: ящиков, там, бутылок — тоже не было. Однако вера в свою планиду была у Буряка завидная, и он, невзирая ни на что, скинул рюкзак с плеч, снял лыжи, обтоптал место и принялся бурить первую лунку. Лед оказался невероятно толстым, где-то с метр толщиной, и рыбак опять упирался, пыхтел, парился, раза три загнанно останавливался — тяжело с хрипом дышал, но одолел-таки, добил лунку до конца. Бур с чавканьем провалился в воду и тут же уперся в дно. «Что-то подозрительно воды маловато, — подумал Буряк, — может, пробурил не там. А-а, — махнул рукой, — и без того упластался. Меньше воды — больше рыбы. Сейчас набежит кислородом подышать, только успевай оттаскивай, — успокоил себя. Потер руки, сунулся в рюкзак за удочкой, а удочки-то нет. — Что за дела?! — потерянно воскликнул. — Забыл, да не мог, да быть такого не могло! — снова раздосадованно полез в рюкзак, опять все перерыл. — Клал ведь, клал, хорошо помню, клал. Неуж Нюрка? — осенило его. — Да нет, что она, враг себе, — тут же отверг свое предположение. — Так нету же, нет удочки-то! — Вытряхнул содержимое из рюкзака, перетряхнул повторно каждую вещь, не нашел, сел на снег, схватился за голову, зараскачивался, чуть от досады не воя. — Вот, дурак, удочку не взял, что делать, что делать!»
Однако недолго в расстройстве пребывал, нашелся — вытащил походный инструмент — и бегом, забыв от спешки лыжи, проваливаясь по пояс в снег, к ели, стоявшей метрах в двадцати на берегу реки. Спилил с нее подходящий сук, обстругал, катушку приладил, вороток с ручкой к ней. Стругал, мастерил, а сам все на рассвет поглядывал, себя поторапливал: «Поспеть бы, поспеть, утреннюю зорьку не прохлопать».
Наспех из проволоки приладил на конце удочки ограничивающее леску кольцо, леску запасовывал, а в глазах от суеты, от нетерпения рябило, пот, разъедая щеки, заливал лицо. Так замотался, забегался, закружился, что уже соображал плохо, но успел-таки в самый раз: солнце только всходить начало — зорька заиграла, зарумянилась, а он тут как тут — леску в лунку шасть и опустил. Сел весь в мыле, но довольный около нее на рюкзак, вздохнул удовлетворенно, облегченно. Час сидит, второй сидит, удочкой то и дело дергает, никакого поклева. «Что за дела? — подумал Буряк. — Не то место, что ли, да нет, не мог Заядлый надуть меня. Пьяный был, еле языком ворочал — не сообразил бы. Я из него эту тайну чуть ли не клещами вытянул. Что-то не то тут. Дай-ка насадку переменю», — вытащил леску, а крючка-то нет. Забыл впопыхах, в спешке привязать крючок-то. «Засранец, растяпа, урод!» — обругал себя. Быстренько привязал крючок, насадил мормышку, опять удочку в лунку сунул. Сидит леской подергивает, час сидит, другой — результат тот же.
Рядом на ели, на той, с которой сучок срезал, кедровка сидит, на рыбака-чудака глаз косит, голову выворачивает. Смотрит-то как бы укоризненно, чего, мол, зря сидишь, штаны протираешь, пришел ловить, так лови как след! Рыбак называется — ни одной рыбки до полудня!
После полудня клюнуло. Буряк напрягся, весь ушел во внимание, уловил момент, и когда опять дернуло, подсек и зацепил рыбоньку — попалась милая. Вытащил рыбешку с ладошку на лед, рад-радехонек, на рюкзаке, зад не отрывая, заподпрыгивал. Заоглядывался, лыбясь лучезарно по сторонам, солнцу заподмигивал. Только сейчас на природу и обратил внимание. Поначалу-то до того запурхался, что не до этого было. А лес-то, темный, кондовый, на том берегу речки искрил цветными фейерверками, плавился в лучах утреннего солнца, от вчерашней оттепели сосульки под горный хрусталь, играя бликами, повисли на елках, как на люстрах сплошняком, снег белыми ноздреватыми шапками, а местами сугробами развалился вольготно на суках, низко пригнув их ветви. «Не только меня жизнь до земли гнет, — утешился, глянув на ветки, Буряк. Топнул три раза, сплюнул двукратно через плечо и, постучав по топорищу, прошептал: — Сейчас пойдет, — уверенно, веско прошелестел. — Сейчас натаскаю, Нюрка, ох, обрадуется!»
От мыслишек сладких, от лучей ласковых зажмурился, потянулся до хруста позвоночника, поискал, не глядя, рукой удочку, не нашел, открыл глаза — нет! Туда-сюда глядь-поглядь — и себе не верит — кедровка-воровка его «расслабуху» подкараулила и рыбку вместе с удочкой стащила.
Несет, зараза, упирается, во всю силу крыльями машет, на рыбака оглядывается. Такое зло на дармоедку разобрало, вскочил — и за ней. Наказать во что бы то ни стало решил, ну и, конечно, удочку с рыбкой забрать. Бежит за ней, глубоко — по пояс в снег проваливаясь, и матом на весь лес воровку поливает. Кедровка несла-несла рыбку, так упрела, что высоченной ели на пути не заметила, врезалась. Села на сук, сидит отдыхает, рыбку, не то что та ворона с сыром, из клюва не выпускает.
Рыбак подскочил, запыхавшийся, к дереву, подпрыгнул за удочкой, едва не достал, кедровка-то тоже не лыком шита, видать, сообразила, что у нее добычу отнять хотят, взлетела выше, рыбку в ветку запрятала, а сама вниз и ну рыбака-чудака костерить, тебе, мол, что, одной рыбки жалко, еще поймаешь. Кедровка на рыбака, рыбак на кедровку лаются. Ругались-ругались, рыбак такого нахальства не вытерпел, на дерево полез, кедровку пуще прежнего матеря. Кедровка тоже не дура, достала рыбку, еще выше подняла. Опять вниз рыбака совестить, а тот, заводной, не останавливается, зубами скрежещет, пыхтит, но вверх лезет. «Я не я буду, — запальчиво ругается, — все равно тебя, гадину, достану, отберу удочку. Я полдня потерял, а она взяла, стерва, и стащила. Отдай, говорю! Зачем тебе? — умаялся, начал птицу уговаривать. — Рыбку забери, а удочку отдай. Отдай по-хорошему!»
Кедровка его не слушает или не понимает, а может, игра ей нравится, взяла удочку еще выше подняла, чуть не за верхушку ее зацепила и опять вниз — остепенить рыбака. Тот настырный, все равно лезет, почти до верхушки долез, а там ветер свистит, раскачивает дерево, видит Буряк — дальше небезопасно, образумился, спустился, но заводной же, с норовом. Что, говорит, я этой воровке уступать буду, прощать ее наглые выходки?! Не буду! Схватил топор, скинул фуфайку, поплевал на ладони и давай ель рубить. Дело к вечеру, солнце за окоем, рыбаку на время посмотреть бы, остепениться, пора к дороге двигаться, шофер же предупредил — ждать не будет. Однако шлея-то под хвост попала, куда ее, наши без нее же никуда. От Буряка уже, как от паровоза, пар валит, все одно дерево с остервенением рубит. Кедровка сидит рядом, уже на другом дереве, глазом косит, голову выворачивая, заинтересованно ждет, что дальше будет. Подрубил рыбак дерево, навалился плечом, стронул с места, ель с уханьем, скрипом, взлохматив снег, шмякнулась об землю. Рыбак бегом к макушке, удочку искать, да где там, все переломано, перемешано. Верхушка-то об завалы буреломные ударилась. Искал, искал, весь снег перерыл, сучков горы перебросал — нет удочки. Взглянул на кедровку, погрозил кулаком. «У-у, зараза, — облаял птицу. — Утащила, поди, пока я рубил, говори, утащила? Прибью паскудную».
Тут и темнеть начало, сумерки с дола скатились, захватили врасплох. Взглянул на часы Буряк и чуть с ума не тронулся. Забегал, закружил, вещи стал спешно собирать, а они разбросаны где попало. В горячке-то по всей округе раскидал их. Теперь где искать, не видать ничего — хоть глаз коли. Покидал в рюкзак, что нашел, и на лыжи, бегом к дороге. Бежал, задыхался, парился, аж бедное сердце к горлу подкатывало, в ушах набатом стучало.
Успел, добежал, шофер издали «приветливо» встретил.
— Ты что, мать твою!.. Уже полчаса ждем. Я ж говорил не опаздывать, а ты, тетеря, вечно в запарке. Вот уехал бы?! Куковал бы всю ночь один!
— Я и не поеду, — в самый последний момент эта смелая мысль осенила Буряка. Только Нюрку вспомнил и ее слова особенно: «Домой без рыбы не возвращайся!» — и посетила сразу мысль эта «неординарная» его. — Так что не шуми, — осадил он веско водителя. — Не поеду!
— Как не поедешь? — сразу от удивления прекратил ругаться шофер.
— Я на ночь останусь, ночью попробую.
— Да ты что, совсем… — вмешался присутствующий при разговоре авторитетный Крюк. — Ночью рыба спит, кто тебе клевать будет? Ночью не ловит никто. Ты ночью спишь, вот и живность спит, она ж не рыжая.
— Пускай спит, пускай не ловят, а я попробую, попытаю. Никто же не пытался, а пытливым везет, — развил свою мысль Буряк и спросил равнодушно, вроде бы, а сам с напряжением ждал ответа. — А вы-то поймали?
— А как же, вон смотри, рюкзаки полные, — и для убедительности Крюк развязал рюкзак, набитый доверху рыбой.
— Ребята, кто удочку даст? — отвернулся, чуть от досады не заплакав, Буряк. — Мою рыбка стащила, видать крупная шла, как дернула, я и удержать не смог, — приврал он и покраснел, и соврать-то не умел как следует — еще рыбаком числился.
— Возьми, — первый предложил находчивый Пешня. — Только смотри, держи крепче, а то опять вырвет. Что хоть за рыба-то? Не нельма? — поддел он Буряка — нельма на зиму в губу скатывалась. — Если нельма, то с тебя причитается. И за удочку само собой.
— А как домой попадешь? Мне ведь завтра на работу, я заехать не смогу, — спросил шофер.
— Утром пойдут машины. Сяду на попутную и доеду. Не переживай, — успокоил его Буряк.
При свете луны он упрямо пошел на старое место, твердя по пути себе: «Не мог я обознаться, не мог». Пришел, пробурил лунку на новом месте, закинул удочку и всю ночь сидел мерз без дела. Под утро совсем задубел, развел костер, плюнув на рыбалку, и до рассвета просидел, приткнувшись у костра. При дневном свете клева также не было, на зорьке тоже, с горечью понял, что рыбалка не состоялась и что придется держать суровый ответ. «Скорей всего не то место, что Заядлый указывал», — нашел причину Буряк и совсем расстроился. Собрал, даже не поев, накануне разбросанные вещи и понуро, сгибаясь чуть не до земли от тяжести не уменьшившегося рюкзака, потащился к дороге.
— Не везет мне, ну не везет и все! Не то место, не то, не там я был, — пришел он к окончательному выводу по дороге.
Попутку ждать не долго пришлось. «Хоть здесь подфартило», — взбодрился мало-мальски Буряк и стал соображать, как из аховой ситуации вывернуться — без рыбы же сожрет Нюрка. И опять блестящая мысль пришла в голову. Сразу по приезде в город заскочил на рынок — и к лотку со свежей — живой рыбой. Подобрал, какая покрупнее, поярче: подъязика, сорогу, налимчика, целое ведро купил — и на радостях домой.
Позвонил, Нюрка сама открыла, заслонила проем, всем своим видом показывая, что спрос суровый будет.
— Вот, — рот от улыбки чуть не до ушей растянув, радостно выговорил Буряк. — Наловил, а ты сомневалась, — и протянул ей полное ведро с блестящей, еще прыгающей рыбой.
Нюрка от удивления широко открыла глаза, но тут же подозрительно прищурилась.
— А ведро откуда? — спросила она и уставилась на мужа.
— Ведро? Ведро, э-э, на базаре купил, — выдавил Буряк, не мог чудак соврать что-нибудь. Всегда так, такой вот он, не мог, особенно Нюрке своей, врать, еще смолоду, как поженились, когда еще она стройной, гибкой, как березка, была, не мог — и все тут.
— Купи-ил, — протянула Нюрка. — Поди, и рыбку тоже? Ну, говори! И в глаза мне, куда рыло воротишь? Купил! Ах ты, дрянь, я раздета, дочь босая, а ты на рыбу деньги тратишь. Иди отседова. Говорила не пущу, и не пущу. Куда! — зарычала она, пихнула Буряка, пытающегося проскользнуть в квартиру, в грудь и, подхватив рыбу, захлопнула дверь.
Легко и пихнула Нюрка-то, а Буряк полетел кубарем вниз, считая ступеньки, докатился до последней, сел на нее и, обхватив голову руками, чуть не заскулил:
— И здесь не везет! — шмыгая, подытожил он, и скупая слеза, обжигая щеки, покатилась по лицу. — Кедровка-воровка эта, Заядлый этот — пьянь, Нюрка — бесчувственная чурка! Все против меня. Но ничего, ничего, — успокоил себя. — Следующий выходной гадом буду, но найду я место! Заядлого покруче спытаю, но найду! А Нюрка, что Нюрка, отойдет Нюрка, первый раз, что ли.