Вкус ягоды ямальской

Слава Богу, дошли!

На западе небо посверкивало и доносилось отдаленное буханье. Фомка перекрестился:
– Пронеси, Господи, Калинники мороком, тихой облачной погодой!
Знает полукормщик, что в эти дни, в Калинники, бывают утренние заморозки, но лучше пусть туман и морок – не все убрано с полей в далеком Поморье. Да и здесь, в Мангазее, еще не выходили на покос. А через два дня – первый Спас, медовый, вкусный.
Припомнилось Фомке, как в этот день дома пасечники выламывают соты и угощают всех подряд.
– На первый Спас и нищий меду попробует, – и потекли слюнки от сладких воспоминаний: он словно наяву держал в руке кусочек соты со светло-желтыми капельками меда, пахнущего травами и цветами.
Западник дул в борт, упирался в парус, поставленный под углом. Слева, на высоком угоре, за версту до города забелели березы.
– Ах, березушки, березоньки! Лепота! – радовался Левка, вернувшийся в рулевую рубку, праздничному лесу. Оно и понятно: кого не порадует белая береза? Она верно служит людям: березовый сок и березовый веник для баньки, это дрова и лучина в доме, береста для розжига печи, горшки и короба для ягод. Вдруг над тайгой поплыл колокольный звон. Мужики перекрестились. Звонили к заутрене.
– Первый звон – пропадай мой сон! – весело откликнулся Левка на звон. – Второй звон – земной поклон!
– А третий звон, – подхватил Фомка, – из дома вон!
«Мария» шла с небольшим огрузом: все-таки пятьсот пудов для малого коча – приличный груз. Да и каждый из артельщиков около пяти пудов весит.
– И никто не похудел, – радуется Фомка. – Правда, лузаны, заплечные мешки, давно пусты, и скромны остатки провианта в казенке под палубой. Но, слава Богу, уже конец пути.
За последней излучиной реки засветились золотые главки – пять шаров собора Троицкого. Они вынырнули из густой зелени тайги и поплыли над нею плавно и величественно, торджественно. К этому времени все артельщики высыпали на палубу и расселись на банках гребцов. Справа, на сколь глаз хватало, проплывали безмолвные болота, окруженные низкими кустами тальника.
Но вот уже и Ратилиха. Тихо несет она свою воду в Тасу-ям, в большую реку. Открылась взорам и приречная стена крепости с двумя башнями: Зубцовской и Давыдовской. Над таррасами, площадками по верху стен, поблескивают окна воеводского дворца, его второго этажа. Чуть дальше по берегу, там, где заканчивается крепостная стена высокой башней, церковь Святых поморских Чудотворцев Михаила Маленина и Макария Желтоводского. Отсюда, снизу, с реки, из-за высокой стены не видно церкви Успенья Божьей Матери, не видна и главная башня Кремля – Спасская, она с другой стороны от реки.
Оставалось пройти городовую стену и войти в речку Осетровку. После дождей она стала глубже, да и удобней для входа в ее устье. На песке-бичевнике под крепостной стеной отроки удят рыбу. То и дело взмахивают они самодельными удилищами из прутьев тальника, и в воздухе серебром вспыхивают рыбьи тушки.
– На ушицу надергают, – решил Левка, сжимая в руке весло. Оставалось пройти всего полверсты. Мимо проносились каюхи – сизые чайки, сновали вдоль берега и рядом с мальчишками, выхватывали из реки рыбешек и с ними улетали.
Не в первый раз подходят поморы к граду Мангазея, но всякий раз радуются они приходу, как в свой первый приход, и волнение охватывает их при виде красавицы-крепости. На Ратиловском лужке гуляет стадо пестро-черных коров. Еще пять лет назад топтали травку на лужке лишь несколько холмогорок, а вот – уже большое стадо, почитай, с полсотни. Коровки-то родные, из Холмогор привезли.
– Молодцы, поморы! – восклицает Левка, радуясь хозяйственной жилке нигде не пропадающих земляков. – А коли молочка в достатке, то и вершки будут.
Вдоль полуторасаженных стен – вертикальные бревна тына с заостренными верхними концами. Не слишком длинны они, как и стены, высота – всего три сажени, но через них не перелезешь. Скрывают они от взора гостиный двор и постройки Кремля.
– Глянь-ка на гулянку! – кормщик толкнул Фомку в бок и показал на верх крепостных стен, по которым на таррасах прохаживались стрельцы с топорами на плечах. Они посматривали внутрь Кремля, оглядывали реку и тайгу. Почти тридцать лет, сменяя друг друга, ходят они по этим площадкам. Все пять башен связаны таррасами. Чтобы по верху обойти крепость, почти версту пройти надо. Но ни разу не кричали они тревоги: никто со злыми намерениями не приближался к городу.
В полторы сажени шириной таррасы позволяли прокатывать по ним пушки. Над таррасами крыша, покрытая дранкой, так что ни снег, ни дождь не падают на головы стрельцов. А ограда с перилами не дает свалиться с трехсаженной вышины. Тяжелые пушки в самом низу башен. И для ружей во всех стенах есть бойницы. Но пушки бухают только в большие праздники. Вот последнее буханье было месяц назад, когда дошла до крепости весть из Москвы о рождении царевича, наследника царя Михаила. В честь Алексея Михайловича целый день стреляли пушки, отсылая в сторону реки фунтовые ядра. Многофунтовые пушки молчали. И стрельцам разрешили по этому случаю исстрелять часть своих боеприпасов. Они старались вовсю, направляя дула в небо.